АПОКАЛИПТИЧЕСКИЕ МОТИВЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А.А. БЛОКА И М.А. БУЛГАКОВА
Авторы:
1.
Нижневартовского государственный университет
2.
Нижневартовского государственный университет
Тип:
Статья
Страницы:
с 22
по 27
Статус:
Опубликован
Получено:
06.12.2025
Одобрено:
15.12.2025
Опубликовано:
25.12.2025
Классификаторы:
УДК 821.161.1 Русская литература
Язык материала:
русский
Ключевые слова:
Блок, Булгаков, «Двенадцать», «Белая гвардия», апокалиптические мотивы, эсхатология
Аннотация:
В настоящей статье проводится сравнительный анализ апокалиптических мотивов в поэме А.А. Блока «Двенадцать» и романе М.А. Булгакова «Белая гвардия». Исследование фокусируется на эсхатологической образности как ключевом инструменте художественного осмысления революции и Гражданской войны. Актуальность работы обусловлена необходимостью системного изучения осмысления библейских текстов в русской литературе переходной эпохи. В работе доказывается, что, несмотря на общность тематики, авторы демонстрируют принципиально различные стратегии репрезентации исторического катаклизма. Поэма Блока интерпретируется как воплощение идеи необратимого конца, где центральными становятся символы мирового пожара и демонической вьюги, а амбивалентный образ Христа в финале подчеркивает парадоксальное сочетание надежды на преображение и осознания разрушительной природы революционного хаоса. В противовес этому, роман Булгакова рассматривается через призму циклической модели истории, где апокалипсис понимается как этап необходимого разрушения, ведущего к возрождению. Особое внимание в статье уделяется анализу системы сновидений, выполняющей пророческую функцию и насыщенной апокалиптической символикой, а также трансформации пространства Города под воздействием демонических сил. Методологической основой статьи выступают сравнительно-исторический и структурно-семантический подходы, позволяющие выявить специфику художественного воплощения эсхатологических и апокалиптических тем. Структурно-семантический анализ раскрывает символику ключевых образов и сцен. Сравнительный подход позволяет выявить два различных способа художественной рефлексии: блоковская модель стремительного конца противопоставляется булгаковской концепции апокалипсиса как трагического, но необходимого преображения, что отражает разнообразие творческих ответов на исторические потрясения начала XX века.
В настоящей статье проводится сравнительный анализ апокалиптических мотивов в поэме А.А. Блока «Двенадцать» и романе М.А. Булгакова «Белая гвардия». Исследование фокусируется на эсхатологической образности как ключевом инструменте художественного осмысления революции и Гражданской войны. Актуальность работы обусловлена необходимостью системного изучения осмысления библейских текстов в русской литературе переходной эпохи. В работе доказывается, что, несмотря на общность тематики, авторы демонстрируют принципиально различные стратегии репрезентации исторического катаклизма. Поэма Блока интерпретируется как воплощение идеи необратимого конца, где центральными становятся символы мирового пожара и демонической вьюги, а амбивалентный образ Христа в финале подчеркивает парадоксальное сочетание надежды на преображение и осознания разрушительной природы революционного хаоса. В противовес этому, роман Булгакова рассматривается через призму циклической модели истории, где апокалипсис понимается как этап необходимого разрушения, ведущего к возрождению. Особое внимание в статье уделяется анализу системы сновидений, выполняющей пророческую функцию и насыщенной апокалиптической символикой, а также трансформации пространства Города под воздействием демонических сил. Методологической основой статьи выступают сравнительно-исторический и структурно-семантический подходы, позволяющие выявить специфику художественного воплощения эсхатологических и апокалиптических тем. Структурно-семантический анализ раскрывает символику ключевых образов и сцен. Сравнительный подход позволяет выявить два различных способа художественной рефлексии: блоковская модель стремительного конца противопоставляется булгаковской концепции апокалипсиса как трагического, но необходимого преображения, что отражает разнообразие творческих ответов на исторические потрясения начала XX века.
Ключевые слова:
Блок, Булгаков, «Двенадцать», «Белая гвардия», апокалиптические мотивы, эсхатология
Блок, Булгаков, «Двенадцать», «Белая гвардия», апокалиптические мотивы, эсхатология
Осмысление исторических катастроф через призму апокалиптических образов стало одной из характерных черт русской литературы начала XX века. В творчестве А.А. Блока и М.А. Булгакова эсхатологическая тематика получает глубокое художественное воплощение, раскрывая метафизическую сущность переломных исторических событий. В поэме А.А. Блока «Двенадцать» эсхатологические ожидания русской культуры находят предельное художественное выражение. Как отмечает К.В. Мочульский, тема «крушения старого мира» была центральной для Блока, восходя к «эсхатологическим предчувствиям его юности, слиявшимся сначала с апокалиптикой учителя Вл. Соловьева, потом с декадентским fin de siècle (болезнь века)». В «Двенадцати» эти ожидания превращаются в «исполнившееся пророчество» (Мочульский 2022: 399). Центральным апокалиптическим символом становится мотив мирового пожара, который трактуется как очистительная жертва: «Мы на горе всем буржуям / Мировой пожар раздуем, / Мировой пожар в крови – / Господи, благослови!» (Блок 1969: 20). Блок верил, что «старый мир кончен весь, со всем его дряхлым скарбом: религией, культурой, искусством» (Мочульский 2022: 399). Символика хаоса получает развитие в мотиве демонической вьюги, которая становится универсальным образом революции как слепой силы. Мочульский указывает, что «революция – стихия – ветер. И ритмы и звуки – ветровые: мир закружился, полетел, все сорвалось с места». Е.В. Грудинина усматривает в этой стихии демоническую природу, проводя параллель с «Откровением Иоанна Богослова»: «к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени» (Откр. 2021: 3:4). Состояние двенадцати красногвардейцев характеризуется духовным ослеплением. Грудинина интерпретирует их путь через евангельскую аллегорию о «слепых вождях слепых» (Грудинина 2018: 60). Мотив вседозволенности («ко всему готовы, ничего не жаль») рассматривается как характерный признак отмены Божественного закона любви. Центральным и наиболее дискуссионным образом в финале поэмы, безусловно, является фигура Христа. Как отмечает Мочульский, сам Блок переживал внутреннюю борьбу по этому поводу: хотя поэт был убеждён, что «Христос идет перед ними – несомненно», его сознание одновременно порождало «страшную мысль» о необходимости прихода «Другого» (Мочульский 2022: 409). Эту идею пародийности, а не сакральности образа развивает Грудинина, указывая на ряд знаковых подмен: искажённое написание имени «Исус», водружённый вместо креста «кровавый флаг», а также двенадцать «апостолов» с «винтовочками стальными», что в совокупности позволяет ей говорить о явлении лжехриста (Грудинина 2018: 59). Интересно, что христологическая символика проецируется и на другой ключевой образ – Катьки. Исследователь М.Ф. Пьяных проводит тонкую параллель между героиней и Христом, акцентируя внимание на детали её описания: «зубки блещут жемчугом». Этот образный ряд перекликается со «снежной россыпью жемчужной» – традиционным атрибутом Спасителя, что, по мнению учёного, усиливает мотив жертвенности (Пьяных 1976: 26). Таким образом, Катька в рамках символического прочтения воплощает собой Россию, принесённую в жертву двенадцати красногвардейцам. Глубоко личное понимание образа Христа получает развернутое выражение в тексте письма, которое Блок направил художнику Ю.П. Анненкову: «...Христос с флагом» это ведь «и так, и не так». Знаете ли Вы (у меня – через всю жизнь), что, когда флаг бьется за ветром (за дождем или за снегом и, главное, – за ночной темнотой), то под ним мыслится кто-то огромный, как-то к нему относящийся (не держит, не несет, а как – не умею сказать). Вообще это самое трудное, можно только найти, но сказать я не умею, как может быть, хуже всего сумел сказать в «Двенадцати» (по существу, однако, не отказываюсь, несмотря на критики)» (Блок 1983: 514). Помимо трудноуловимого образа Христа, важнейшим структурным элементом поэмы становится цветовая символика. В поэме «Двенадцать» противопоставление красного и белого цветов образует сложное, но целостное единство. Эта антиномия находит глубокое обоснование в библейских текстах, в частности, в пророчестве Исайи: «Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю» (Ис. 2021: 1:18). Апокалипсис Иоанна развивает эту символику, связывая белый цвет с чистотой и праведностью, что проявляется в образах «белых одежд» святых (Откр. 2021: 3:4) и «белого престола» Вседержителя (Откр. 2021: 20:11). Сам Блок в «Записке о “Двенадцати”» отмечал: «Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугою над ними. Я смотрел на радугу, когда писал “Двенадцать” <…>». При этом радуга, будучи разложением белого света, символически объединяет духовное и земное. Ключевым для понимания этого единства становится образ очистительной жертвы: в Апокалипсисе одежды, «обагрённые кровью» (Откр. 2021: 19:13), и омовение «кровью Агнца» (Откр. 2021: 7:14), делающее одеяния белыми, раскрывают глубокую взаимосвязь красного и белого как символов искупительной жертвы и очищения. Символика названия поэмы отсылает к тексту «Откровения»: «Подобное совпадение названия поэмы с номером главы и стиха "Апокалипсиса" вряд ли можно рассматривать как случайность». Апокалиптика в «Двенадцати» проявляется на всех уровнях текста, создавая многомерную картину исторического катаклизма, в которой парадоксальным образом сочетаются надежда на преображение и осознание демонической сущности революционного хаоса. В романе М.А. Булгакова «Белая гвардия» апокалиптическая образность становится основой художественного осмысления Гражданской войны. Исследователи справедливо отмечают, что Апокалипсис выступает здесь «основным метасюжетом» (Гаспаров 1993: 101), что подтверждается уже эпиграфом из «Откровения Иоанна Богослова», задающим тему Страшного Суда. Эта смысловая доминанта определяет композиционное построение произведения, где «начало отражается в финале и наоборот – финал отсылает обратно к началу», создавая эффект циклического исторического времени. Особую роль в раскрытии эсхатологической темы играет система сновидений, представляющая собой целостный художественный феномен. В условиях всеобщего крушения привычного мира сон становится пограничным состоянием, «временной смертью», через которую герои соприкасаются с потусторонним. Пророческая функция снов проявляется в вещих видениях, предрекающих гибель: в «вещем сне» Алексея Турбина о Рае содержится «намек на возможную гибель Николки», а также гибель Най-Турса. Эта линия получает развитие в сновидении Елены, где Николка является «с гитарой, но вся шея в крови, а на лбу желтый венчик с иконками» (Федунина 2011: 43). Образность снов насыщена апокалиптической символикой. Параллель между «мученическим венцом» на лбу мертвого Най-Турса и «желтым венчиком с иконками» на лбу Николки во сне Елены актуализирует тему жертвенности. Атрибуты «райского» облика в сне Алексея Турбина отсылают к апокалиптическому образу Нового Иерусалима, противостоящего земному хаосу. Пространство Города трансформируется под воздействием демонических сил. Петлюра и его войско осмысляются как «воплощение дьявольских сил», а сам Город становится «фантомом». Мотивы тьмы и тумана, сопровождаемые словами «тревожно», «страшно» или «неясно», создают атмосферу всеобщего размывания границ. Снежный «потоп» и метель в контексте эпиграфа «обещает скорые перемены: одни склонны видеть в этом грядущий Апокалипсис, другие – очистительную бурю» (Орлова 2008: 20). Внутреннее состояние героев характеризуется мотивом тоски и страха как предчувствия рокового конца: «мировую тоску ощущают и герои "Белой гвардии". Алексей Турбин, Елена, Русаков», а их страх есть «начало конца». Символика звезд, чье падение трактуется как знамение, непосредственно сигнализирует о катастрофе: «разрывается в замерзшей веси звезда Марс», «брызжет огнем», а следом «тотчас хлопнула вторая звезда» – и «исчезло все, как будто никогда и не было» (Булгаков 1989: 422). Также образ Михаила Шполянского является ключевым для раскрытия апокалиптической тематики романа. Анализ его характера, выраженного через имя, позволяет выявить его связь с космическим противоборством сил света и тьмы. Павел Флоренский усматривает в этом имени исключительно сильную духовную составляющую, что вписывается в логику битвы последних времен: «Михаил самой этимологией своей указывает на высшую меру духовности, на особливую близость к Вечному: оно значит «Кто как Бог», или «Тот, Кто как Бог». Оно означает, следовательно, наивысшую ступень богоподобия. Это – имя молниевой быстроты и непреодолимой мощи, имя энергии Божией в ее осуществлении, в ее посланничестве. Это – мгновенный и ничем не преодолимый огонь, кому – спасение, а кому – гибель» (Флоренский 2007: 368). Однако в мире романа эта «энергия Божия» оказывается извращенной и служит иным силам. Шполянский, наделенный нездешней энергией и коварством, воплощает собой предвестие конца света. Булгаков прямо указывает на его демоническую природу: «Он молод. Но мерзости в нем как в тысячелетнем дьяволе. Жен он склоняет на разврат, юношей на порок...» (Булгаков 1989: 416). Эта характеристика напрямую связывает его с «человеком греха» из апокалиптических пророчеств. Михаил Семенович Шполянский в романе играет роль предтечи Антихриста, чье появление знаменует начало последней битвы. Эту двойственность небесного начала подтверждает Флоренский: «Небесное – не значит непременно хорошее, как и земное – не значит плохое» (Флоренский 2007: 369). Следовательно, в апокалиптической парадигме Булгакова имя Михаил несет в себе не созидательный, а разрушительный заряд потусторонней энергии, становясь знаком грядущего демонического царства. Финал романа предлагает циклическую модель гибели и возрождения через «реализацию мифологической модели воскресения через смерть». Ночная тьма, расцветающая россыпью звезд, утверждает цикличность времени: упадок, угасание и смерть ведут к новым возрождениям, что составляет суть булгаковского историософского апокалипсиса. Анализ апокалиптических мотивов в «Двенадцати» Блока и «Белой гвардии» Булгакова выявляет различные стратегии художественного осмысления исторического катаклизма. Булгаков через циклическую модель времени и систему сновидений представляет апокалипсис как трагическое, но необходимое преображение, ведущее к возрождению. Блок же создает образ стремительного, необратимого конца старого мира, где революционная стихия несет в себе как очистительное, так и демоническое начало, что находит наиболее яркое выражение в амбивалентном образе Христа, венчающем поэму.
1. Блок А.А. Собрание сочинений: в 6-ти т. Л.: Художественная литература, 1983. Т. 6. Письма. 1898–1921. 784 с.
2. Блок А.А. Собрание сочинений. В 8 т. Т. 3. М.Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1969.
3. Булгаков М.А. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1: Записки юного врача. Белая гвардия. Рассказы. Записки на манжетах. М.: Художественная литература, 1989. 623 с.
4. Гаспаров Б.М. Литературные лейтмотивы. Очерки по русской литературе XX века. М.: Наука. Издательская фирма «Восточная литература», 1993. 304 с.
5. Грудинина Е.В. Трансформация образа Иисуса Христа в творчестве А. Блока: от ранней лирики к поэме «Двенадцать» // Неофилология. 2018. Т. 4, № 16. С. 54-64.
6. Мочульский К. В. Александр Блок / Константин Мочульский. Москва: Юрайт, 2022. 442 с.
7. Орлова О.А. Эсхатологические мотивы в творчестве М. А. Булгакова (на материале романов «Белая гвардия» и «Мастер и Маргарита»): автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.01.01 / Орлова Ольга Анатольевна. Москва, 2008. С. 20-22.
8. Откровение святого Иоанна Богослова // Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета в синодальном переводе. М.: Московская патриархия, 2021. Гл. 20. 1357 с.
9. Пьяных M.Ф. «Двенадцать» А. Блока. Л., 1976. С. 26.
10. Федунина О.В. Система снов в романе М.А. Булгакова «Белая гвардия»: сквозные мотивы // Челябинский гуманитарный университет. 2011. № 2. С. 42-45.
11. Флоренский П. Имена / П. Флоренский. М.: Эксмо, 2007. 369 с.
